n0wayz-Story

Орион щурился, улыбаясь. Младший бог любовался рассветом. Ему нравилось бывать на Земле. Пускай работа посыльного не котировалась среди небожителей, Ориону нравилась его работа. Бог любил спускаться…

Сегодня был один из таких случаев - високосный день. В этот день, раз в 4 года боги вмешиваются в судьбы простых смертных. Так было и будет всегда – прощальный дар ушедшего. Молодой бог помнил все свои прошлые визиты, помнил смертных, с которыми говорил. И пускай он был лишь гласом божьим, посредником между старшими богами и людьми – Орион ощущал торжественность древнего ритуала.

Бог последний раз посмотрел на солнце и пошел в глубь города. В этот раз он спустился в Японию. Жребий брошен и скоро простой ребенок решит судьбу страны. Орион свернул в проулок и остановился. Долго искать не придется – в пыли, у крыльца дома перед ним сидел маленький мальчик, лет восьми. Мальчик лепил фигурку из грязи. Перепачканные в грязи руки, одежда и даже голова ребенка практически сливались с пыльной улицей, на которой тот сидел. Орион, присел на корточки, взъерошил волосы парня и, улыбнувшись, сказал: «Привет!».
Мальчик поднял голову и неприветливо уставился на Ориона.
«Меня зовут, Орион», - продолжил бог, - «а тебя?».
«Акиро», - помедлив, ответил мальчик.
«Послушай, Акиро. Давай сыграем в игру?» - ритуальные слова легко слетали с губ Ориона. - «Обещаю, тебе понравится!».
Мальчик молчал.
«Я задам тебе один вопрос, всего один. А ты должен будешь честно на него ответить. Это очень важно, поэтому, прошу тебя - подумай. За это ты получишь конфету!», - бог вытянул вперед ладонь, на которой пестрели фантиками разнообразные сласти.
Оценив награду, мальчик кивнул головой.
Бог заученно продолжил: «Если бы у тебя был шанс загадать желание для всех жителей этой страны, не для себя – для всех остальных, близких и родных, друзей и просто людей – то что бы ты выбрал? Подумай!».
Мальчик посмотрел на фигурку из грязи в своих руках, бросил взгляд на дверь и, наконец, тихо ответил: «Я бы всех убил».
«Что?» - конфеты упали в грязь. Бог схватил Акиро за плечо и впервые в жизни переспросил, - «Что ты сказал?»
«Я бы всех нас убил» - повторил мальчик, вырвал плечо и принялся собирать конфеты.
Орион безвольно осел на землю. Все было кончено – решение нельзя было изменить. И все же он посмотрел в прошлое мальчика в поисках ответа…
Бог увидел. Увидел ковровые бомбометания и горящих людей. Услышал стук заводских прессов. Увидел умирающих за станком тощих, как тени, рабочих. Бессмысленные атаки, захлебнувшиеся в крови, крики «банзай», белые повязки камикадзе. Смерть и ненависть...
Теперь бог ощутил ярость и боль в спертом воздухе города… Ошибки не было – желание мальчика было искренним. Он был рожден в стране, для которой смерть стала даже не целью, а средством ее достижения.
«Смерть?» - голос бога дрогнул.
«Смерть…» - эхом отозвался мальчик.

Орион поднял глаза к небу. Там в облаках из грузового отсека бомбардировщика «Б-29» на Хиросиму уже спускалась атомная воля Богов.

Увесистая пачка баксов вылетела в окно. Чуть погодя за ней отправилась пустая бутылка. Антон потянулся рукой назад и на ощупь вытянул из пакета еще одну. Последняя. Взгляд упал на кейс  – там покоилось еще две пачки денег… Папиных денег. Антон вспомнил о том, что сейчас происходило на другом конце Москвы. Он дорого бы отдал, чтобы увидеть, как ОБЭП выбивает дверь в кабинет отца. Как высокомерное и уверенное лицо Владлена Игоревича меняется, когда ему объявляют о том, что основанием для задержания стали показания его собственного сына… Месть по-Гарвардски – он придумал это название еще на втором курсе лицея. Специального Английского лицея, куда его силком сдала отцовская охрана. Лицея, где ему не давали рисовать и смеяться. Где его учили считать деньги. Чтобы в будущем ни цента не упустить из миллионного папиного фонда. Чтобы быть достойным продолжателем дела. Что папа был доволен. Владлену Игоревичу нельзя было отказать в скорости реакции. Тогда, десять лет назад перед поездкой в Англию,  его охрана нашла сбежавшего из дома сына менее чем за сутки. А потом Антона заставили смотреть, как горят мольберты приютивших его художников. А самим художникам ломают пальцы. Антон усвоил урок и никогда более не пытался доказать папе что-то силой. Да и вообще доказать что-то не пытался. Он просто закончил с отличием Английскую тюрьму и добился поручения ему исполнения папиной мечты. Дать взятку высокому чиновнику для открытия офиса на Красной площади. Дать много и наличными. Наличными, которых теперь почти не осталось в кейсе.  Чиновнику, показания на которого он написал утром…. Облезлые стены снятой комнаты поплыли перед глазами. Антон выдавил последние таблетки из блестящей упаковки и закинул в рот. «Применять строго по указанию врача и не более 0,1 грамма в сутки»- память услужливо напомнила красную надпись на рецепте. Антон посмотрел в ведро, рядом с кроватью. Бумаги и вещи уже догорели, а значит, он из сына миллиардера превратился в очередного неизвестного наркомана, которого найдут мертвым в снятой коммунальной комнатушке… Усилие и последняя пачка денег вылетела на улицу…

Двести или двести пятьдесят тысяч долларов. Алена впервые видела столько денег. Тем более трудно было поверить, что она держит их в руках. Вот только радости в глазах девушки не было. Потому, что этих денег все равно было мало. Она посмотрела на Игоря, который пьяный спал на кровати в углу. Даже если у нее не спросят, откуда эти деньги – их хватит только на начало реабилитационного курса. Мозг Игоря уже был поврежден. Денег было нужно гораздо больше. И если только тачки денег не начнут падать перед ней на дорогу каждый день - на постоянную прописку в клинике им не хватит. А это значило, что жизнь останется прежней. Она будет терпеть побои и просить Игоря принять лекарства, каждый день как молитву повторяя обещание не оставлять полоумного и больного брата, данное умирающей матери. А он будет пить и бить. Будет красть и пропивать последние вещи в доме. А она будет работать на трех работках. Измениться только одно – она больше не будет мечтать о чуде – потому что чудо уже произошло.  Произошло и не помогло…. Алена поднялась со стула и вышла из комнаты. В общем туалете за сливным бачком лежал пистолет, который она отобрала у Игоря два дня назад. Он был ей нужен…

Это был Макаров. В смазке, с полной обоймой. Сережа вертел пистолет в руках не в силах оторвать взгляд. В дверь забарабанили, и он сообразил, что уже несколько минут Аня орет в коридоре. Орет естественно на него. В последний год это происходило постоянно. Она орала на него за то, что он козел. За то, что у нее не удалась жизнь. За то, что если бы не ранняя беременность, развод, а потом знакомство и свадьба с ним у нее, конечно же, все было бы намного лучше. За то, что в тридцать она выглядит на сорок. За то, что он тряпка. За то, что он оборванный неудачник, которому едва хватает на очередной проездной в начале месяца…. Он уже давно не спорил с ней. Он терпел. Сергей снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Спасибо телевизору – с оружием теперь мог обращаться каждый. Он натянул штаны и рывком открыл дверь, держа пистолет за спиной. Схватил Аню за волосы. Затащил в комнату и почти неглядя приставил к ее голове пистолет. Странно, но в душе не было ничего: ни страха, ни смятения, ни сомнений. Сергей спустил курок. Потом еще и еще. Нащупал дверь и, не смотря на Нее, вышел в коридор. Потом направился на кухню. Хотелось  курить.

Аня вертела в руке спичку, не решаясь зажечь, когда дверь на кухню открылась, и на кухню вошел сосед. В руках у Сергея был пистолет, и девушка поняла, что ей не казалось – в квартире действительно стреляли. Сергей на секунду замер, принюхиваясь и глядя на порванный газовый шланг. А затем, ухмыльнувшись, бросил пистолет на стол и спросил: «Огоньку не найдется?!».
Аня чиркнула спичкой…

Пятиэтажное кирпичное убежище класса «Обелиск» - надежность 98,5%. Десять подземных этажей. Восьмидюймовые стальные охраняемые перекрытия с отдельными лифтами каждые три этажа - вероятность взлома 0,03%. Сейсмически устойчивая стабилизационная платформа, скопированная с защитных систем ядерных шахтных пусковых установок. Камеры, датчики, дублированный защитный периметр, надежность 99,02%. Общая вероятность успешного проникновения 0,0001%.

Действительный член Российской Академии Наук, доктор математических наук, признанный математический гений, а также профессиональный киллер. Его скорость и точность оценки заказов породила не одну байку и накрепко привязалась прозвищем Академик. Он впервые брался за дело с такой низкой вероятностью успеха. Проваленных дел 0,5%, точность стрельбы 99,6% - статистика сделала Антона легендой, самым высокооплачиваемым наемным убийцей в течение трех последних лет.

Все кончилось в одно мгновение, когда Академик промахнулся. Теперь его дочь и жена в заложниках. Вероятность освобождения без жертв 0,2%. А его бывшая жертва требует убийства своего заказчика, который заперся в одном из самых защищенных укрытий Москвы. Антон перевел дыхание, надел маску и щелкнул кнопкой детонатора.

Прогремело сразу несколько взрывов, ни один из которых, конечно же, не причинил бронированному зданию вреда. И не должны были - взрывы отвлекли охрану. Прыжок с трамплина на мотоцикле в бронированное стекло первого этажа. Вероятность успешного проникновения до автоматического обрушения бронированных ставней при деформации стекла - 81%. Антон выкрутил ручку газа и спортивный Suzuki сорвался с места…

Академик перекатился по полу, в сторону от мотоцикла. Вскочил на ноги, доставая левой рукой короткоствольный автомат. Правой, Антон уже бросал в сторону шашку с едко-красным дымом. Киллер прильнул к противоположной стене и вскинул автомат. Через мгновенье в коридор распахнулась дверь. Вероятность отвлечения внимания охраны более ярким цветом - 73%. Антон нажал на спусковой крючок.

С момента взрыва прошло 4 минуты, повысив процент провала на пять пунктов. Антон перешагнул через труп охранника минус седьмого этажа и, отбросив удавку, направился к лифту на последний этаж. Простреленная правая нога болела, не давая спешить. Времени на бинтование не было. Обезболивающее исключено – вероятность возникновения заторможенной реакции при использовании 28%. Антон прикрепил пластид к бронированным дверям шахты лифта, которые уже 4,5 минуты были автоматически заблокированы. По той же причине за дверями не будет кабины, которая отведена на десятый этаж. Осторожно завибрировал датчик движения – к Антону опять шли гости. Киллер загнал в пистолет последнюю обойму, чужое оружие Академик естественно не поднимал, и отошел в угол. Двери в противоположном конце коридора распахнулись, впуская охранников. Двадцать человек – по одному на каждый патрон в стволе его Стечкина. Вероятность успешной ликвидации 69%. Грянул взрыв, освобождая проход в шахту лифта. Антон вскинул пистолет. Три выстрела. Перекат. Еще два выстрела и уход за колонну. Пять трупов. Последняя световая граната. Стрельба. Десять пораженных целей. Рывок за другую колонну. Переход на автоматический режим стрельбы. Снижение вероятности попадания 7,5%. Выход из-за колонны, четыре выстрела, три трупа, ранение в плечо. Уход за угол, перекладывание пистолета в другую руку. Снижение точности стрельбы 0%. Последний выстрел, попадание. Три глубоких вдоха. Рывок к шахте лифта. Вероятность успеха при учете раненой ноги, автомата Калашникова у последнего выжившего охранника и десятиметрового расстояния до шахты - 61%. Бег, ранение в спину - падение в шахту.

Антон болтался в шахте, вцепившись здоровой рукой в трос. Сверху послышались осторожные шаги охранника – нужно было спешить. Морщась от боли, киллер расстегнул куртку, оголив тумблер детонатора на жилетке. Тринадцать килограмм пластида взорванные в шахте лифта между девятым и десятым этажами в тридцати метрах от несущих колонн, вероятность обрушения перекрытий - 77,6%. Самая большая вероятность, которая была у него в распоряжении. Антон разжал пальцы и щелкнул тумблером.

Небесных слез густая пелена
Вам снова не дает уснуть,
Допейте свой бокал до дна,
Чтоб мыслям вдруг нащупать путь.

Ах, граф, к чему сия тоска,
Я право дела не пойму?
Иль захотелось звон клинка,
Добавить к пенному вину?

Иль залежалась в жилах кровь,
И не бодрит адреналин?
И захотели Вы вдруг вновь,
Пасть в белоснежный кринолин?

Чтоб запылал опять очаг,
Чтобы раздался смех и брань?
И чтоб железною рукой
Собрать с соседей снова дань?

Чтобы топтать бескрайний луг,
Сжимая верное копье?
Чтобы вершило в небе круг
Над полем брани воронье?

Чтобы в хмельном восторге шут
Визжал, под звуки бубенцов?
Чтоб засылали там и тут
С богатым даром к Вам гонцов?

Увы, мой верный сенешаль -
Вам уже слишком много лет.
И ваша армия, мне жаль,
Теперь лишь бедный мой скелет.

Вам выпал злой судьбы удел -
Дожить в высокой башне срок.
Ваш лик изрядно побелел,
Покинул тело жизни сок.

Я подле Вас мой старый лорд,
Но боле не смешон я Вам.
И лишь одним безмерно горд,
Мой череп – ныне Ваш стакан.

У башни нашей нет дверей,
И лишь последнее окно,
Позволит из кости моей
Вам в ливень этот пить вино.

Но вы не сдались, господин.
И вам плевать, что лишь водой
На койке в камере, один,
Пируете с самим собой.

Сквозь щели старческих очей
Блеснет былая Ваша стать
И не найдется палачей,
Что смогут прошлое забрать…

Лучи восходящего солнца начинали согревать, побеждая пронизывающий морской ветер. Андрей зябко поежился, снимая пиджак. Усевшись на морской песок, скинул туфли, затем снял носки, закатал брючины. Наверное, надутые продавцы дорогущих бутиков очень удивились бы, увидев воспеваемые ими товары, сваленными в кучу на пустынном пляже. Еще больше удивились бы они, узнав, что вещам очень повезло, в отличие от дорогущего ноутбука и мобильного телефона, ныне покоящихся на дне залива. Андрей поднялся, ощупывая голыми ногами песок, и оглянулся на то самое место, где он выбросил в море кейс. Кейс, который последний десяток лет был продолжением хозяина, связывая его с вечно беспокойным миром  больших цифр и неотложных дел. Там, под водой, телефон еще пытался принимать сигналы большого мира. Но дальше мир не дотягивался, и Андрею впервые стало спокойно и хорошо от этой мысли. Впервые его не била лихорадка при мысли об упущенном времени и  возможностях.

Сзади кто-то подошел. «Скажите, пожалуйста, сколько времени?» - маленькая голубоглазая девочка в ситцевом платьишке и с вездесущим плюшевым медвежонком в руках заинтересованно смотрела на незнакомого ей человека, ожидая ответа на вопрос.

Андрей замялся, а затем одним движение сдернул с запястья ролекс и изо всех сил запустил в море. Затем присел перед девочкой на корточки и, потирая ноющее запястье, с улыбкой ответил: «Не знаю!».

- Милиция? Капитан Соколов. Обнаружен труп майора Колесникова. По первым признакам – самоубийство. Пришлите скорую. Жду…

     Сергей окинул взглядом небольшой кабинет, и аккуратно перешагнув тело майора, уселся на стул в дальнем углу. За окном по подоконнику яростно долбил дождь, шумели деревья.
Ни труп, ни ожидание не были новинкой для капитана, чей послужной список честно содержал все обязательные для его звания ступеньки. Ни покровителя, ни влиятельных знакомых – максимум работы и, соответственно, грязи. Вот и в этот раз поручение поехать и проверить квартиру исчезнувшего с работы майора досталось Соколову.

            Сергей окинул комнату взглядом еще раз, и было присмотрелся к книжным полкам, как вдруг заметил на полу, возле электрического камина кассету, которая привлекла внимание капитана. Особенностей в ней было две. Первая состояла в том, что кассета была не обычная, а диктофонная. Вторая была более интересной – кассета была оплавлена, так как будто ее пытались в электрокамине сжечь. Однако, судя по всему, упавшее тело майора задело камин, и сбило кассету. Камин, наверное, выключился автоматически. Сергей колебался несколько минут, прежде чем решился поднять улику. По московским пробкам группа будет добираться несколько часов, а шанс узнать, что перед смертью пытался уничтожить Колесников, манил бесперспективного капитана.
            Достав носовой платок, Сергей осторожно поднял находку и осмотрел – вроде цела. Затем, он поместил ее в диктофон, оставленный майором на рабочем столе. Чуть помедлил и нажал на перемотку. Аппарат зашумел. Вскоре, кнопка щелкнула, и началось воспроизведение.
     - Улика двенадцать по делу сто шестьдесят два, - запись заговорила безликим голосом архивного эксперта. – Аудиозапись из одиночной камеры судебной психиатрической поликлиники номер тридцать пять подсудимого Хабанина Вадима Валерьевича от пятнадцатого апреля одна тысяча девятьсот девяносто второго года.

Сердце Сергея забилось – он знал дело Хабанина. Этот маньяк убил более тридцати людей, за что удостоился пристального внимания прессы. Запутанная история, с суицидом Хабанина в конце. Пленка немного пошумела, а затем продолжила грубым мужским голосом:
- Нет! – Хабанин истошно кричал. – Уйди, прошу! Я больше не нужен тебе! Все кончено!
Воцарилась тишина. Неожиданно Хабанину ответили. Голос был тихий и хриплый, однако казался намного увереннее первого.
- Этому не будет конца, я хочу, чтобы ты понял это…
- Это все ты!!! Все ты!!! – Хабанин почти орал.
- Это мы, - спокойствие голоса казалось жутким. – Ты же любишь убивать, Вадим?
- Аааа….аааа!!!!!

Вопли Хабанина слились с сиреной. Вскоре, послышался лязг открываемой двери и новые голоса, принадлежавшие, по-видимому, санитарам. Пленка опять щелкнула. Помедлила и заговорила новым голосом.

- Комментарий майора Колесникова от второго мая, – по спине Сергея пробежали мурашки, диктофон продолжил. - По всей видимости, подсудимый имеет ярко выраженное раздвоение личности. Однако пристального внимания заслуживает факт, что спустя три дня после помещения Хабанина в общую палату, аналогичные признаки наряду с агрессией стали проявлять еще двое больных. Метод влияния на них Хабанина остае… - майор закашлялся.
- Остается, - Колесников попытался продолжить, но снова зашелся странным каркающим кашлем, который вдруг стал походить на смех.
- Чушь! – вдруг раздалось из диктофона.
Сергей вздрогнул, выронив диктофон из рук – новый голос как две капли воды походил на голос вторивший Хабанину. Аппарат упал в густую лужу крови.
- Ты действительно не знаешь ответ на свой вопрос Андрей? – голос, кажется, обращался к майору. – Ты не знаешь? Или все-таки догадываешься?
- Я… - майор ответил почти шепотом.
- Ты Андрей, ты, – перебил голос. – Так боишься ответа? Или не привык к беседам с самим собой?
- Кто ты? – наконец спросил Колесников.
- Ты банален. Кому как не тебе, знать меня? – голос выдержал паузу. - Это же я неуверенно вожу бритвой по нежной детской руке, ловлю воздух, болтаясь в петле, смеюсь, прыгая на джипе по человеческим телам, стреляю себе в висок или в прохожего, режу водочной розочкой лучшего друга…Кому как не тебе знать меня, майор?
- Где ты?
- Ты знаешь, Андрей…Знаешь! – голос захихикал. - Ты хочешь посмотреть мне в глаза? Тогда подойди, наконец, к зеркалу. Или присмотрись к своему отражению в мониторе компьютера. Видишь? Приве-е-е-т, это я!
- Этого не может быть, - голос Колесникова дрожал.
- Почему? Ты же видел эти взгляды… На улице, в метро, на вокзалах… Так протяжно и отрешенно. Ты же бывалый мент, ты знаешь, сколько таким осталось до убийства…
- Но Я здоров!
- А может, ты заразился? Почему бы не быть бактерии сумасшествия? Поверь мне, Андрей, я вел эти разговоры сотни раз. И чем умнее попадался собеседник, тем скорее сдавался. На Вашей плодородной почве уже множатся сотни или даже тысячи сомнений, теорий, предположений. Почему у человека от жизни болеет тело, а от мыслей не болеет голова? Как найти реальность? Как понять сны?
- Нет! – майор запнулся и закашлялся.
- Да! Ты же знаешь Андрей, почему ты опять слушаешь эту кассету… Ты понял это, когда левой рукой вырывал пистолет из непослушной правой. Ты боишься спать, майор… Ты думал, что боишься меня, но боишься себя!
- Это психоз! – майор кричал.
- Это ты, тряпка. Ты!!! – голос повысился. – Ты всегда был таким! Нельзя заболеть природой. Нельзя подхватить мозг. Это в тебе с рождения. Посмотри правде в глаза, ты всегда убивал с наслаждением. Это в твоей природе. Помнишь первый раз? Беглый урка…
- Он был опасен, - вскинулся майор.
- Он был безоружен, - голос продолжил. – Безоружен и противен. Он улыбался, помнишь? Он лыбился и издевался над тобой… А ты вогнал ему пулю в лоб. А потом в затылок. Потом были еще и еще…Трудно спорить с собой?
- Ты дьявол? – майор хрипел, еще выдавливая из себя слова.
- Нет, дьявол ты! Ты и все вокруг, - голос чеканил слова, как удары. – Почему волка не называют убийцей? Почему человек, решил, что жажда крови больше не вернется к нему? Почему вы решили, что в такой большой голове больше нет места былой жажде? Почему, ты боишься себя, Андрей? Ты ведь любишь чувство праведного гнева… Ты не убийца – ты судья…
- Кто ты, черт тебя дери? – майор опять сипло закричал.
- А разве точное определение, так необходимо, что бы существовать? – ответил голос. – Человеку, это должно быть известно, прежде всего. Я есть, Андрей. В тебе, как и в каждом другом. Это сейчас все, что тебе нужно знать. Все что нужно знать нам…

 Ударом ботинка Сергей заставил кассету замолчать. Дрожащими руками, не обращая внимания на кровь, он вырвал из разбитого диктофона пленку и закрепил ее на камине. Затем, поспешно щелкнул кнопкой включения и почти бегом бросился вон из комнаты. Однако на пороге, холодея, позади себя услышал вкрадчивый смех:
- Не будь ребенком, капитан. Мы еще не закончили…

Он был первым, кого она поцеловала. Тот момент Олеся помнила по секундам. Он откинул ладонью прядь ее волос, и, вдруг, сильно-сильно прижал к себе, будто испугавшись потерять. Он ласкал, гладил, жадно впивался в губы... Его руки... Ее тело было создано для его рук... Она стонала в его объятиях... извивалась от легкого прикосновения... трепетала под мягкой ладонью... еле дыша, ждала нового касания его пальцев... И он играл с ней... Ласкал, разливая истому по ее телу... Тяжело дыша, прижимал к ее к себе... Заставлял умирать от наслаждения... Плакать от счастья... Кричать от страха, что больше не будет так хорошо, как сейчас...

Олеся подняла и поставила на ножки чудом уцелевшую табуретку... Села на нее, не стряхивая черного слоя копоти...

А еще он играл... Он шептал ей песни, чуть слышно перебирая струны... И гитара плакала, как несколькими минутами раньше плакала под его руками Олеся... А она прижималась к нему... Испуганным ребенком прятала лицо в его руках... А он смеялся и целовал ее мокрые от слез глаза...

Его гитару не нашли. Да это и не было удивительным - огонь сожрал в квартире то немногое, что не задел взрыв. В то утро она выбежала в кофейню, осторожно выскользнув из-под его руки. Она улыбалась солнцу - впервые в жизни спешила вернуться домой, зная, что квартира не пуста. Прижимала к груди пакет с горячим кофе... Запах гари застал ее прямо на повороте во двор. Она поразительно быстро поняла тогда все и сразу, глядя на полыхающие окна своей квартиры. Пожарные тогда что-то говорили про взрыв газа, пытались напоить водой... Она их не слушала и не слышала, прижимая к груди пакет... Она заплакала, несколькими часами позже... Когда, сидя на скамейке двора, достала из пакета два стакана кофе...

Она откинулась, прислонившись к выгоревшим обоям... Ее глаза неумолимо закрывались... Перед глазами плыли круги... Олеся не заметила, как упала на пол, выронив пустую упаковку из-под снотворного... Она уже почти слышала негромкие аккорды его гитары... Она уже почти различила запах его тела... Он был где-то рядом...

Свет сквозь окна заднего входа…Удар… Замок вылетает, а сквозь распахнутые двери врываются люди… Они бегут… Они знают, что опоздали…


Он уже танцует – его танец завораживает… Не красотой, не пластикой – завораживает тем, что он реален… Плавно изгибаясь, отбрасывая причудливые тени…Прыгая и замирая…Порхая в свете прожекторов на сцене ледового дворца…


Топот десятков ног по коридору, скрип подошв о скользкий линолеум на поворотах… и взрыв… Белоснежные хлопья снега-штукатурки, падающие на окровавленные одежды и лица…


На белом фоне в белоснежных одеждах он походил бы на ангела, если бы не багряные и алые узоры на его одеждах… Их он оставил малярной кистью, зажатой в левой руке… В правой руке он держал скальпель… Он порхал… Он творил…


Новый топот, и щелчки рации…Крики, фонари… и бег по коридорам… Тяжелое дыхание… Вспотевшие стекла противогазов…Широкие от ужаса глаза… Нога… Растяжка… Взрыв…



Он порхал… Танцевал среди еле передвигающейся труппы…Взмах руки и воздух взрывал очередной кровавый фонтан… Взмах и на одежде одного из актеров остается красная полоса… они все одеты в белое… Красное на белом…Алое на багровом… Музыка… Танец… Жизнь…



Приближающаяся музыка… Ступени зала… Невидящие взгляды зрителей… Легкая дымка психотропного газа… Шагающие, словно зомби, по сцене актеры… Кровавые лужи, ручьи…Тела…


Свет фонарей, крики – кульминация… Сорванная и ненужная маска-респиратор… Цветов не будет – публика, как и труппа, накачана валиумом… Последний взмах, поклон…Залп аплодисментов…


Танцующий среди живых и мертвых тел человек… Выхваченный им пистолет… Спущенные курки автоматов… Падающий на трупы труп… Дрожащие руки…


Занавес…

Мегаполис неторопливо готовился к полночи. Неспящий город впадал в легкую дрему, убаюканный вереницей бегущих по автострадам фонарей…

Антон стоял у раскрытого окна, жадно вдыхая полуночную прохладу. Он был пьян. Он праздновал конец… Тринадцать лет исследований пропавшей гробницы три дня назад увенчались успехом. Великая гробница инков. Летопись опытов великого народа древности о путешествиях во времени. Самая неразгаданная загадка человечества. Её находили, по меньшей мере, два раз. Находили - и прятали заново, взрывая раскопки и убивая археологов. Зачем? Он узнал зачем…

Дрожь предвкушения и радость находки нельзя было даже сравнить с тем, что он увидел. С тем, что он узнал. Нет - никаких мумий пришельцев или рецептов вечной жизни… Просто спираль… Спираль по всему периметру гробницы уходящая в потолок и вдоль нее раз за разом 7 повторяющихся групп символов… Они шли друг, за другом не прерывая и не начиная цепь… Символы были на кечуа, латыни, английском, китайском и еще трех непонятных языках. То, что было переводимо – повторяло одну фразу на разных языках: «Все повторится снова!».

Все повториться… Антон был уверен, что остальные символы значили то же самое. Это язык будущего… или прошлого - теперь разницы в этом не было. Земной шар рассекал бескрайний космос, стремясь в прошлое. Антон плакал.

Послышался вой сирен – ехали к нему. Пора было заканчивать затянувшийся вечер.    

Антон допил вино и позволил бутылке выскользнуть из рук. Он повернулся в квартиру и принюхался – отчетливо пахло газом. Антон сел на подоконник – умирать в пламени не хотелось, просто не мог шагнуть вниз сам. Сирены выли все ближе. Наверное, журналисты уже придумывали названия сенсационных статей: «Выдающийся русский археолог взорвал свою мечту!» или «Антон Хмельницкий – археолог-вандал?».

Антон почувствовал невыносимую тоску и заскрипел зубами. Также, наверное, кривился вождь могущественного народа, обреченного раз за разом на страшное открытие. Также кривился немецкий археолог, отдавший приказ взорвать гробницу вместе с собой, остальными учеными и всеми рабочими. Также…

Антон подмигнул месяцу и чиркнул зажигалкой…

Он бежал. Весь превратившись в ритм, разрывая воздух, вкладывая все силы в каждый толчок ноги… Мимо, слившись в единый серебряный туннель проносились стены и двери. Датчики движения и камеры запоздало дергались вслед, тщетно пытаясь зацепить очередью пулеметов, подхватывая общий вой охранных систем.

Мышцы Андрея разрывала энергия - тройная доза препарата «Скорость+». Предельная доза. Следующий миллиграмм десантного военного ускорителя убил бы его тело за несколько секунд. Тройная доза убьет его через час. Хотя так долго Андрей прожить не рассчитывал. База главнокомандующего, космический крейсер размером с планету. Численность личного состава 2 миллиона человек, из них половина профессиональные убийцы, прошедшие не одну войну, элита галактики.

Шансов у Андрея не было. Хотя тот факт, что чудом вырвавшийся пленный смог оглушить охранника и добраться до боеприпасов уже говорил о невероятном везении беглеца. На второй подарок судьбы рассчитывать было глупо. И Андрей не рассчитывал – он бежал. Бежал, обгоняя вой сирены тревоги.

Впереди показалась дверь. Андрей максимально ускорился. Десантник ждал его, но он ждал испуганного беглеца из камеры смертников, а не убийцу класса «Тень» накачанного ускорителями. Охранник успел выстрелить дважды. Первый выстрел Андрей обогнул в прыжке и, пробежав по стене, бросился охраннику в ноги. Второй выстрел десантник сделал наугад назад - тщетная попытка достать Андрея, который, прокатившись мимо охранника, уже выворачивал ему голову. Пистолет, две обоймы, нож. Андрей бежал дальше…

У него появился план.

Два выстрела – два трупа. Бежать. Андрей слышал, как за спиной его пролетают пули – никто из заградительного отряда не мог поверить, что человек может обогнать пулю, выпущенную с метром опережения. Перекат за машиной, три выстрела – два трупа, выбросить пустой пистолет. Бежать…

Андрей уже видел двери реактора, когда заметил ее. Маленькая девочка, лет пяти. Она испуганно смотрела на него, прижимая к груди голубого плюшевого медвежонка. Откуда она здесь? Андрей обернулся. В них уже летели первые оружейные залпы преследователей.

«Беги! Бег…», - Андрей поперхнулся кровью. Он повернулся обратно, уже догадываясь, что ему предстоит увидеть. На него смотрело дуло пистолета, такое нелепое в пухленьких детских ладошках. Андрей дернулся вперед. Его сильное, быстрое тело все еще не верило в смерть. Пистолет дважды щелкнул, отмеряя кусочки свинцовой смерти и заставляя удивленные глаза беглеца погаснуть.

Девочка по имени четыреста двенадцать спрятала пистолет в Мишку и зашелестела оберткой шоколадной карамельки. Она очень любила конфеты.

Бубен мычал и стонал от тяжелых ударов. Шаман вертелся в бешеной пляске, превращаемый пламенем горящих вокруг домов и заходящим солнцем в огненного духа. Кровь с обожженных рук разлеталась, как искры. Иногда он падал, подворачивая сломанные ноги, но тут же вскакивал, не на секунду не прерывая танец. Его плоть трескалась, истекая кровавым потом. По щекам его стекали багровые слезы. Сжатые до боли челюсти не выпускали ужасный крик, который рвался из груди.

Поднявшийся с земли ветер, как пыль сдувал с его костей плоть, рвал жилы, всасывая в себя все без следа. Ветер поднимался выше. Но боль съедаемого изначальным ветром тела, была ничем по сравнению с болью души. Шаман видел их – людей своей деревни. Они стояли вокруг серыми тенями. Стояли молча. Все они – кто еще на рассвете был жив, кого он не смог защитить от набега. Когда все было кончено, чужаки не добили его, оставили на земле, ревущим в крови убитых голыми руками врагов. Перебили ноги и уехали. И теперь он танцевал. Танцевал, чтобы его рвал, уничтожал, перемалывал ветер, посыльный суровых богов севера. Шаман уходил за своими людьми.

Глаза застилала кровавая дымка. Ваня шел, пошатываясь, не разбирая дороги, ведомый каким-то наитием. Он почти чуял след уходящей красавицы, и старался не отстать. Вокруг же в буйстве красок творился ад. Играла музыка, складываясь из какофонии свирелей, барабанов, труб и еще чего-то. Разномастные голоса кричали и визжали. Где-то истошно хрюкали, а может и смеялись. Вокруг царил шабаш.

Ваня старался не думать о том, как он набрел на этот пир сатаны посреди леса, увязавшись в полную луну за незнакомой красавицей. Сил удивляться или проклинать опрометчивость не осталось. Он, не помня себя, гнался за уходящим образом нагой девы. А вокруг пылали костры. Три черта от еще живых тел на вертеле отрезали сочащиеся кровью куски и запивали тошнотворным пойлом. Едва не разложившийся вампир пил на брудершафт с телом деревенской красотки, из обнаженной груди которой торчал огромный ржавый тесак. Кого-то насиловали, повалив на стол, а может ели. Объятый пламенем по поляне скакал сгорающий заживо конь, не в силах вырвать сковывающих его цепей из лап смехолающих волколаков. Отбрасываемые кострами тени, танцевали, жрали и совокуплялись, позабыв об обязанности следовать хозяевам. Иван брел, опрокидывая столы и продираясь через толпу. Брел на остатке сил, сходя с ума.

Он почти догнал её, когда сильный толчок в бок, швырнул его на стол – из под ребра торчал нож. Не обращая внимания на боль, Иван поднялся, но новый удар повалил его на землю. «Кто привел его?» - властный голос доносился сверху, но сил поднять голову не было. «Я, господин. Деревенский пастух, увязался – и подумала, что лучше кандидата не будет», - Иван мог поклясться, что голос принадлежал ей – нагой деве. «Да будет так!» - донеслось в ответ и истошный, полный страха крик пастуха утонул в общем вое.

Старики рассказывали, что пустой лес был назван так, после того, как полста лет назад нашли там пропавшего в полнолуние пастуха. Нашли на рассвете, что само по себе уже странно – ушедший вечером пастух не мог пойти до леса за одну ночь – лес стоял в трех дневных переходах. Тело пастуха было ободрано и пробито сучьями. Он лежал в колыбели из собственной кожи, подвешенной к сухому дереву на скрученных жилах. Лицо пастуха было искажено страшной мукой, а волосы на коже – седы…. Хотя, врут, наверное.

Подброшенные листья медленно и неохотно падали на землю, на плечи, а иногда на лицо. Он аккуратно шел по тонкому кленовому льду аллеи, будто боясь нарушить ленивую осеннюю красоту маленькой сказки. Иногда он подбрасывал вверх ворох листьев, кружась под их разноцветным дождем. Ветер качал ветки, гоняясь за сброшенными листьями. Аллея казалась небрежно написанной разноцветными мазками неведомого художника. Он счастливо улыбался.

Андрей, на секунду оторвал взгляд от пыльного монитора, там все было хорошо, и открыл банку тушенки - плату за получасовое счастье. Он начал работать на этом аттракционе давно, еще до войны. Странно, но когда небо было синим, деревья живыми, а вода из реки не убивала одним прикосновением - мечты людей были другими. Некоторые в мечтах убивали, некоторые лазали по горам, участвовали в диких оргиях. Теперь же все больше людей попадают вот в такие мирные и спокойные уголки грез. Где нет никого, где тихо и красиво, где ничего не происходит. Люди получили страшный, переменчивый, опасный мир и захотели покоя. Им нужно было убить красоту, чтобы теперь отдавать недельный продуктовый паек за шанс на миг к ней прикоснуться.

Андрей посмотрел на монитор - там человек продолжал идти по своей бесконечной, осенней мечте.

Прошло много лет, но я никак не могу забыть его лица. Тощего, скуластого лица, с грязными падающими на лоб русыми космами, вымазанными в масляной краске. Не могу забыть его глубоко посаженных, горящих страстным огнем глаз, которые всегда смотрели за спину собеседника, будто что-то разглядывая за ним.

Я познакомился с Андреем 23 года назад. Война уже окончилась, объявив начало новой, еще более жестокой войне – войне голода и страха. Люди, выжившие в боях, умирали от голода, не найдя работы. Надрывали спины, пополняя ряды уличных попрошаек. Пропивали последние деньги в кабаках, заливая страх водкой и надеясь умереть к утру. Андрей писал для меня вывеску. От отца мне досталась посудная лавка, которая, почти не принося прибыли, позволяла не умереть нам с женой от голода.

Андрей был художником. Художником от бога, одним из тех, кто никогда не бывает оценен при жизни. Он писал чудесные и чудные картины. Неведомый мир с прекрасными феями и благоухающими садами, отважными героями в блистающих латах и прекрасными девами. Мир, который не нравился богачам, и был не к чему бедным. Но Андрей продолжал рисовать. За заказы на вывески для портовых магазинчиков или картины на стенах кабаков он брался редко, когда деньги кончались совсем. Делал это он осторожно, будто боясь запачкаться будничной работой, или не дай бог втянуться. Он берег себя, и ни у кого не было сомнений в том, что он знает для чего.

Все началось, когда друзья уговорили Андрея нарисовать портрет одной знатной дамы. Денег у художника не было совсем, и он согласился. Аванса с лихвой хватило на лучшие краски и дорогой холст. Неохотно, сухо, странно Андрей все же взялся за работу и, спустя несколько дней, портрет был готов. Восторг дамы обещал отодвинуть безденежье автора на солидный срок - пару, а то и тройку месяцев. После последнего сеанса позирования дама пожелала вставить портрет в дорогую раму и обещала прислать за ним с утра слугу. Однако пришедший утром слуга застал впервые пьяного художника и догорающую в камине картину.

Андрей начал пить. На советы и помощь друзей он не обращал внимания. Кричал, что мы погубили его. Что он погубил себя и свою судьбу. Что теперь ему не будет прощения. Он пил около недели, а потом исчез. Мы нашли его в мастерской. Хозяйка дома сказала, что он рисует уже 3 дня, не выходя из комнаты, не отвлекаясь на еду. Андрей потерял покой. Он рисовал. Неистово рисовал, рыча что-то про себя, не отвечая и не обращая внимания не на что более. Днем и ночью, сжигая последние свечи, он покрывал дюйм за дюймом дорогого холста остатками краски. Под его кистью выросла стена, обвитая красным плющом. За стеной появился дивный сад, невиданные животные, фонтаны и, наконец, замок, прячущий верхушки башен в облаках. Стену разрывала арка, ворота которой охраняли две гигантские пчелы в латах и с алебардами. Это был его мир. Я помню его склонившуюся над холстом фигуру в последний вечер. Последний потому, что когда мы пришли к нему утром – мы его не нашли. Хозяйка утверждала, что он не покидал комнаты. Краски на палитре и оброненной кисти не успели высохнуть. Свеча еще горела над холстом, заливая его восковыми слезами. Андрея не было.

Он не пришел в тот день. Не пришел через неделю. И через месяц. Мы искали его какое-то время, но поиски не увенчались успехом. Его работы нашли приют на стенах у меня в магазине, и многими годами позже их за приличные деньги скупил зашедший незнакомец. Я не продал ему только одну картину. Ту самую, которую Андрей нарисовал последней. Я любил смотреть на нее долгими вечерами. Разглядывать диковинный плющ, дивных зверей, стражей у ворот и заколотого ими человека в грязном сюртуке, склонившегося в луже собственной крови… дорисованного Андреем в последнюю ночь.

Олег, в который раз, сморщился от запаха паленой кожи, пытаясь сосредоточиться на музыке. Он из последних сил цеплялся за скрипичный мотив Вивальди. За образ светлой и величественной залы филармонии, за что угодно, что позволяло ему хоть на миг забыть о том, что запах паленой кожи – это запах его горящих рук. Забыть о том, что его тонкие нежные пальцы, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ласкать струны скрипки, пальцы, которые он так берег, судорожно сжимали раскаленный до бела стальной трос, на другом конце которого висела над пламенем его маленькая дочь.
Олег старался не слышать ее криков и плача, и не думать о том, что скоро его обожженные пальцы, следуя рефлексу, все-таки разожмутся. Он старался не думать о странном приглашении на закрытый скрипичный концерт, немало удививший старого скрипача. Старался не думать об обветшалом домике в глухом поместье. О старом хозяине, так обходительно встретившем их. О просьбе сохранить визит в тайне, так и не показавшейся ему подозрительной. Он думал о Вивальди. Да о концерте Гроссо, который он должен был исполнить в этот вечер, ставший вместо этого безумной пыткой старого маньяка. Олег до боли сжимал глаза, боясь встретиться взглядом с дочерью. И он старался не кричать, чтобы не заглушить скрипку, которая играла первую часть концерта «Concerto di Grosso».

Удар. Белоснежные одежды херувима обагрились кровью, меч выпал из рук.

Подшаг, парирование, удар… Уворот, переброс меча в левую руку и опять удар. Еще два безжизненных тела позади.

Он шел вперед. Шел, переступая через трупы хранителей господних. Херувимов, ангелов, серафимов…. Шел задать вопрос. Вопрос, на который так и не ответил его Создатель.

Ударом ноги он распахнул Врата подножия. Его ждали. Сверкая доспехами, сияя святыми аурами. Престолы – семеро охранников Божественного трона. Десница Божия. Последний довод. Они смотрели на него без страха и ненависти. Они были ровесниками всего сущего. Михаил поднял меч…

Обломки разрубленного пополам древка упали к ногам престола. Последний защитник Создателя застыл коленопреклоненным, в луже собственной крови. Его прекрасное лицо так и не исказилось эмоциями. Может быть, поэтому научившийся ненавидеть архангел поверг своих бездушных старших братьев. Престол не был создан смертным. Смертным сделал его Михаил. Абсолютная жизнь проиграла абсолютной ненависти.

Ярость боя покидала архангела, заставляя вспомнить, почему он здесь. Вспомнить, почему он объявил войну Богу, и залил небесную обитель кровью Его детей. Вспомнить, как обагрил свои руки кровью друга. Как трепетали белоснежные крылья умирающего на его руках Гавриила. Вспомнить слезы Валии, прекрасной демонессы, брата которой повергли архангелы. Вспомнить, как поднял руку на друга, защищая такую странную любовь. Как кричал над телом Гавриила и Велиара, прижимая к груди Валию. Как воззвал к Нему с вопросом «Зачем?». Зачем он придумал это? Зачем повелел родиться любви? Зачем разделил разум и чувства? Зачем и за что?!

По мраморному полу трона господнего грохотали кованые сандалии архангела. Убийца друга. Предатель рода. Убийца брата возлюбленной. Вдруг чувствующий манекен. Сорвавшийся пес. Оживший меч отца своего. Он пришел к создавшему его свету, чтобы требовать ответа…. Теперь, он вправе сделать это.

Ангел кричал. Его прекрасное, словно годами точеная скульптура, лицо разрывали вспухшие вены. Его глотка надрывалась тысячей труб. Ангел кричал. Меч в его руке блистал молнией, сокрушая все на своем пути. Могучие руки хватали, комкали, рвали. Белоснежные крылья надрывались, бросая его то в высь небес, то вниз на деревья и скалы.

Ангел кричал. Все живое бежало без оглядки. Бежало и умирало в страхе, не в силах спастись или хотя бы взглянуть в полные безумия глаза, встретив прекрасную смерть лицом.

Ангел кричал. Он, созданный Богом верный вечный страж пределов рая, бессменный бессмертный карающий перст Господа был побежден…побежден любовью.

Ангел кричал. Прекрасное тело корчилось не в силах вынести охватившей его страсти. Руки тщетно пытались разорвать грудь, чтобы окончить муки. Он бросался на скалы, стирая их в крошку. И еще он кричал .

Ангел кричал. Его создатель покинул его, в ужасе созерцая, как любовь играюче отобрала у него любимую игрушку. Его душа корчилась, впервые испытывая боль. Его разум не служил ему.

Ангел кричал…

Андрей споткнулся, но сохранил равновесие, продолжая бег. Запоздалым ознобом по его спине промчался страх, падение означало бы сбитое дыхание, силы на подъем и время на новое вхождение в ритм. Андрей не мог себе этого позволить - у него не было времени. В песочных часах его жизни, оставшиеся крупицы можно было пересчитать по пальцам. Он бросил взгляд на часы. Таймер обратного отсчета миновал отметку 15 минут. Андрей на бегу огляделся. Он никогда прежде не был здесь, вернее всегда проезжал его на автобусе. Оставалось надеется, что направление, показанное ему каким-то прохожим мужчиной было правильным.

12 минут. Напряжение во всем теле и гул в ушах помогали ему сосредоточиться. Он не слышал гудков машин, стоящих в пробке, и криков прохожих. Пользуясь стоящей пробкой, он бежал по разделителю дороги. На тротуаре его несколько раз пробовали задержать милиционеры, а времени переодеться или снять больничный халат и тапочки у него не было. Андрей даже думать не хотел о том, что Светланы может не оказаться дома. Она должна была быть там. Должна.

10 минут. Времени оставалось совсем мало. 17 минут назад врачи сказали ему, что он умрет. Профессиональный спортсмен, марафонец, дважды олимпийский чемпион - он загнал свой организм тренировками и допингом. Никакие стимуляторы не могли заставить уставшее сердце работать. Операция была не возможна, необходимая доза наркоза для него была смертельна. Андрей должен был умереть меньше чем через пол часа. Но он привык бороться. Даже если победы не будет. У него осталась цель. Ему удалось уговорить доктора на последний укол адреналина. Доктора, наверное, будут судить - он фактически убил пациента, плевать, что тот и так бы умер. Ирония заключалась в том, что его утомленное сердце при серьезной нагрузке и дозе адреналина могло протянуть максимум времени. В его случае максимум примерно равнялся 40 минутам.

Мысли скакали, как это всегда бывает во время нагрузок. У Андрея не было времени все обдумать. Он просто надеялся, что успеет добежать до ее дома, и она будет там. Это была его работа - бегать. И пусть сейчас он бежал наперегонки со смертью, у него был шанс хотя бы закончить эту гонку. Андрей бежал среди машин и гари, стараясь не обращать внимание на крики и сигналы. Уже мертвец - он бежал свой главный и последний марафон...

Тяжелые бордово-красные шторы, плотиной повисли на окне, не давая ворваться внутрь свету. И хотя по краям окна, там, где не хватило ткани, расцветал солнечными лучами день, комнату окутывал мрак. В середине комнаты, за массивным столом, заваленным бумагой, сидел писатель. На голое тело наброшен замусоленный бархатный халат. Когда-то давно, дня три или четыре он так и не лег спать, а может наоборот - вскочил посреди ночи, кинувшись писать. В руках писателя дрожала огромная кружка с черным крепким кофе. Правильные, но небольшие порции бодрящего напитка уже не спасали едва бодрствующего человека. Потерявшиеся на лице, красные глаза недвижно смотрели вперед. Писатель держал кружку уже противного, давно остывшего напитка, боясь взять в руки перо. И не потому, что дрожащие руки уже расставили чернильные пятна на рукописи, ковре и халате. Он боялся смерти. До ужаса боялся смерти своего героя.

            Еще недавно, сутки назад, он запоем покрывал листки бумаги миром своего воображения. Пейзажами и домами, друзьями, чувствами. Рукопись росла и, подойдя к концу, вдруг потребовала смерти. Тогда он сначала не осознанно, а потом специально, не позволял своему герою умереть. Но тот настаивал, пока, наконец, не поставил ультиматум. Руки писателя дрожали, и не смогли больше написать ни слова. Он чувствовал. Чувствовал, как уставший герой не дает ему написать счастливый конец. Герой не хотел жить. За три дня он успел родиться, вырасти и устать. Устать смертельно, набираясь ненависти к жизни с каждой строчкой рукописи. И теперь герой не давал ему писать, требуя закончить книгу, как надо.

            Внезапно писатель откинулся назад. Не глядя, поставив кружку на край стола, подошел к краю окна. Улицу застилал туман, вырываясь из парка через дорогу. Проезжали автомобили, шли люди. Но взгляд писателя сразу нашел то, что нужно. Он стоял у фонарного столба, укутанный в бежевый плащ, в той самой простреленной шляпе, и длиннющем вязаном шарфе. Писатель не видел его глаз, но чувствовал его взгляд. Уставший взгляд, уже не укорял и не требовал. Просил.

            Писатель прислонился к стене, задернув штору, пытаясь усмирить рвущееся из груди сердце. Перед закрытыми глазами плыли круги. Почти на ощупь он дошел до стола и, не садясь, почти росписью дописал книгу. Чернила еще стекали с кончика пера, капая на листок свежей кровью, но писатель уже не смотрел на листок. Он как гончая застыл, превратившись в сплошной слух. Писатель слышал шаги. Тихие шаги прочь по мостовой. Герой уходил. Уходил, вместе с высыхающими на бумаге чернилами.

Он летел. Это было прекрасно. Макс довольно щурился от встречного потока воздуха, раскидывая руки. Здорово. Навстречу неслись огни города, которые так неудержимо звали его к себе. Секундой позже наступил удар и Макс застыл в нелепой позе, будто пытаясь обнять землю, через асфальтовую рубашку, на которой лежал.

Почему…

Семен навалился на стену, тяжело дыша. Вытащив обойму из пистолета - посчитал патроны. Оставалось два. Он выбросил магазин и рывком, морщась от боли в простреленном боку, достал новый. Загнал его в Макаров и передернул затвор. Бросил взгляд на рубашку – кровь была совсем черная, пуля угодила в печень. Не та пуля, неправильная,  которая не принесла счастья, но принесла боль. Его пуля была еще впереди. Не считая таблеток, Семен бросил в рот пригоршню обезболивающего и выглянув за угол. Они были уже почти рядом, и Семен вышел, взяв на прицел первого милиционера. Два плавных движения указательного пальца и следующая цель. Боль…. Боль по всему телу и небо …. Он так ждал его…. Небу не было до Семена никакого дела, но он все-таки улыбался.

Любви нет…

«Цианистый натрий, NaCN. Бесцветные гигроскопичные кристаллы. Хорошо растворим в воде (32,4% при 10°С, 45,0% при 35°С). В промышленности цианистый натрий получают главным образом нейтрализацией синильной кислоты гидроокисью натрия NaOH. Очень токсичен. Применяется для обработки вагонов, амбаров, судов и пр. с целью дезинсекции и дератизации» - Лена отложила книгу и взяла в руки пробирку. Да, так и было – бесцветные кристаллы. Лена высыпала содержимое в чай и выбросила пробирку в мусорную корзину. На душе было невыносимо грустно. Через прозрачные стенки чашки было видно как кристаллы, тая, опускаются на дно. Невыносимо. Хотелось разорвать себе грудь, чтобы, наконец, вздохнуть по настоящему. Казалось, воздух встал в горле комом. Лена сложила книжку, аккуратно поставила ее на полку лабораторного шкафа  и залпом выпила чай.

Все кончено…

Все было просто – их предали. Предали и былое не вернуть. Антон перевел автомат в положение полуавтоматической стрельбы и спустил курок. Череп ближнего к нему спецназовца расколола короткая очередь, и Антон перевел автомат на следующего. Его учили убивать молча и сосредоточенно, но сейчас глаза майора спецназа застилали слезы – он мстил за украденную любовь, за разбитую жизнь и за чудовищный обман, выдержать правду о котором было невозможно. Рожок был еще не пуст, когда последний из отряда Антона упал на асфальт. Майор заменил магазин и, достав из сумки связку гранат, хромая отправился к ближайшему магазину.  По его щекам бежали слезы.

Где Бог…

Машина задела задним бампером опоры моста, выбив сноп искр. Магнитола, надрываясь, орала песню, но Олеся почти не слышала ее. Ей было душно. Порванную на груди кофточку трепал встречный поток воздуха из открытого окна. Олеся жадно хватала ртом воздух, откинувшись на спинку сидения. Машина шла на предельной скорости, виляя из стороны в сторону, пытаясь вырвать руль из ослабевших рук девушки. Душно. Как же здесь душно. «Нет… Не могу! Мама!» - Олеся вывернула руль до отказа и машина, разбивая перекрытия, сорвалась с моста, в отчаянной попытке достичь далекого, покрытого ночными огнями берега.

Нет…

Полковник ФСБ Олег Сергеевич Луковицкий мягко остановил свой Мерседес и, не припарковав машину, вышел на дорогу. Перед его глазами все еще стояли строчки отчета:
67 самоубийств.
35 убийств
40 ДТП
….
Далеко не полный перечень происшествий за неполные сутки. Казалось, мегаполис сошел с ума. Люди бросались из окон, взрывали газ, травились и разбивались на машинах. Некоторые перед смертью стремились забрать с собой как можно больше близких и абсолютно незнакомых людей. Несколько часов работы отдела и у происходящего выявилась закономерность. По городу шел человек, и все сумасшествие творилось именно на его пути. Это было непостижимо, но оставалось фактом. Его окружало, что-то неведомое. Что-то, что убивало.
Луковицкий достал из кармана распечатку - снимок из вертолета. Молодой человек лет двадцати пяти, одетый в легкое пальто, длинный шарф. Ничего особенного. Однако вертолет, заходивший на второй снимок, разбился. Группа ближайшего РУВД, отправленная на перехват – перестреляла друг друга, а командир отряда спецназа не только расстрелял свой отряд, но и десяток покупателей соседнего магазина, прежде чем взорвал на себе связку гранат. Взрыв унес еще полдесятка жизней.
Олег посмотрел вперед – там уже показалась знакомая фигура. Полковник достал пистолет и прицелился, главное было не подпустить его близко…

Никогда…

Табельный пистолет Сергея Луковицкого еще не остыл, когда рядом, не замечая ни пистолета, ни его хозяина с простреленным виском, прошел молодой человек лет двадцати пяти. Он не обращал внимания на окружавший его город, на поднимающееся над ним новорожденное солнце, на свою растрепанную одежду - его грустные  глаза смотрели вперед невидящим взглядом, иногда шевелились губы. Он брел наугад, крепко сжимая в руке клочок бумаги, на котором аккуратным женским почерком было написано: «Извини, я ухожу…».